Часто приходится слышать вопрос: «Какая собственно разница между фотографией Востока и Запада?» Оговоримся сразу же: сама суть этого вопроса проблематична. Причин этому несколько, но главная заключается в том, что в сознании наших и некоторых западных фотографов до сих пор живет представление о нашей фотографии начала пятидесятых годов. Тогда наша фотография страдала схематизмом, который не давал возможности иностранцу разглядеть ее настоящее лицо. Безусловно, дискуссии на эту тему все еще находятся под влиянием скорее неосведомленности, чем действительных противоречий и стремления обнаруживать эти противоречий без всякой предвзятости. Однако я вовсе не хочу утверждать, что в этом вопросе вообще нет никаких противоречий.

Прежде всего нужно вновь уяснить себе характер художественной фотографии. Произведения фотоискусства, которые можно причислить к художественным, несут в себе заряд эмоциональной насыщенности, призывают к тесному контакту между зрителем и запечатленной в фото действительностью, короче — имеют облагораживающее влияние. Фотографии, не отвечающие этим основным требованиям, остаются вне сферы искусства и не могут рассматриваться как художественные произведения. И именно здесь, в прикладной фотографии, наиболее заметны различия: использование фотографии для целей, не связанных с искусством, естественно может принимать различные формы, в зависимости от различных общественных интересов. Ну, а в искусстве?
Изобразительное искусство едино — от древнейших доисторических времен до наших дней. В нем всегда одна и та же закономерность, одна и та же настойчивая потребность эстетического овладения миром и, прежде всего, миром человеческих эмоций. Естественно, средства художественного выражения были, в разные времена и при разных обидественных формациях, различны.

Однако тот факт, что нынешнего зрителя одинаково волнуют
как произведения древнейшей культуры, так и произведения наших современников, что он с одинаковым благоговением склоняется перед величием творчества Фидия, Рембрандта, Микельанджело и Пикассо, тот факт, что произведения ушедших обидественных формаций пережили их падение — чему трудно дать логическое объяснение — все это является свидетельством того, что настоящее искусство не знает ни географических границ, ни национальных преград, ни различий общественных строев. Всегда и везде искусство было и будет выразителем стремления человека облагородить мир, стремления воплотить в нем непреходящую потребность в идеалах и фантазии, являющуюся постоянным источником всех человеческих чувств.

Иной вопрос, в какой мере та или другая эпоха или тот или другой общественный строй используют искусство для своих целей. Плеханов когда-то правильно заметил, что пьесы Шекспира в различных общественных условиях ставились по-разному. До Великой Французской революции не ставили те пьесы, в которых феодал обрисован с этически негативных сторон, и, наоборот, после революции ставили те пьесы, в которых феодал на каждом шагу показывает себя в самом отрицательном свете. Этот факт, естественно, не меняет самого произведения, которое всегда, если это действительно художественое произведение, допускает несколько толкований. Плоская однозначность и упрощенная прямолинейность никогда не были свойственны великим художественным произведениям.
То же самое можно сказать и об изобразительном искусстве: злободневность воспринимаемого произведения, это есть его ионическая связь с реальным миром конкретной эпохи и его соответствие психической атмосфере определенной эпохи, зывающее в нас определенные эмоции: это вместе взятое, при условии соблюдения извечных эстетических требований, было и есть предпосылкой для его временности, т.е. способности быть злободневным и в других общественных условиях, чем те, при которых оно возникло. Эстетические критерии и нормы, предъявляемые к произведению в эпоху возникновения, как правило, крайне ненадежны. Настоящее произведение искусства всегда эти нормы нарушало и перешагивало. А так как оно всегда враждебно любому застою, то всегда подталкивает человеческую активность в сферу еще непознанного, неустоявшегося, поиска, незаурядности, т.е. всего того, что противоречит каким-либо шаблонам и мнимо непреложным критериям.

Нынешний мир со времен Октябрьской революции экономически и идеологически разделен на два непримиримых лагеря. Но у искусства и здесь и там одна задача: гуманность. И если это стремление часто противоположно классовым интересам Запада и, наоборот, соответствует требованиям Востока, это еще вовсе не значит, что именно эта его роль правильно понята теоретически, хотя история нашего века предоставляет этому множество убедительных доказательств. Однако не всякое искусство можно назвать искусством, хотя лжеискусство любит выдавать себя за искусство. Если искусство не выполняет своей основной эстетической роли в угоду целям, не связанным с искусством, то оно теряет свою ценность. Это происходит, как правило, в тех случаях, когда хотят; маскировать любую форму негуманности: обществу уже не достаточно основных эстетических и облагораживающих функций произведения и оно навязывает ему другие, внеэстетические задачи, долженствующие доказать, что данное общество идеально, что оно будет идеальным в скором времени, хотя оно стремится только к видимости идеала.

Основные эстетические функции художественного произведения настолько сильны, что способны для чуткого зрителя разоблачить любое общественное лицемерие, фальш, любую бесчеловечность. Подавление этих функций всегда ведет к тенденциозным доказательствам, что все обстоит как нельзя лучше, все стабилизировалось и нет необходимости что-либо менять — ни в сфере общественной жизни, ни в сфере мыслей и чувств.

Кто-то сказал о поэте: «Поэт — это тот, кто умгет слушать, как звучат шаги в парке после дождя». Это просто и точно. Поэт нужен именно для того, чтобы услышать и рассказать другим, что в парке после дождя шаги действительно звучат по-другому.
Эти слова можно понимать и так: тот, кто умеет видеть шаги — в парке после дождя — тот и есть актер. Это касается техники актерского ремесла. Но тут есть и этическая сторона дела, а ее лучше всего объяснит сцена из «Гамлета», в которой актеры приходят в Эльсинор, чтобы разоблачить преступление короля.
Актеры обличают не только королей, но и зрителя. Его доброту, привязанности, слабости, зависть, страх. Актеры выставляют в нас на показ любовников и героев, ревнивцев и мещан.
А что касается фотографирования, го я считаю, что фотографирующий поэт остается поэтом, а фотографирующий актер актером, ибо талант поэта или актера — это нечто, данное человеку раз и навсегда. Это не точка зрения, так же, как и не маска, которыми человек пользуется но мере надобности.

Я люблю мгновенные ситуации между людьми. Кто-то на кого-то оглянулся. Кто-то с кем-то разговаривает. Наверно, в первый и последний раз. Рука к чему-то тягется. Человек отводит взгляд. Это сотая доля секунды, рожденная годами жизни. Я выбрал ее, и она есть. Одна из тех, которые канули в вечность, осталась жить, А когда под гладью проявителя возникает лицо, движение, слово, я чувствую себя очевидцем мгновения, вырванного из одной большой драмы или комедии. А если опять обратиться за помощью к «Гамлету», этой Библии театра, то я – тот человек, который над зеркалом аппарата решает вопрос: быть или не быть, ибо я выбираю и решаю, что останется или не останется жить в этом стремительном потоке бытия. В этом отношении, даже фотографируя, я остаюсь актером.
А так как фотография — это результат определенного взгляда, мировоззрения, то я считаю, что нас должны интересовать не только снимки фотографов, но и снимки поэтов, техников, музыкантов, снимки детей, солдат — любые снимки, потому что именно все вместе они дают нам полное представление о человеке.